Возникает вопрос о степени точности повтора импровизаций Бетховеном. Вряд ли, думается, такая импровизация, как разобранная выше Фантазия ор. 77, могла быть повторена Бетховеном с той точностью, с которой ее повторяют от исполнения к исполнению пианисты, разучившие ее по нотам. Бетховен, вероятно, мог повторить лишь композиционные особенности этой импровизации: темы и ход их развития, соотношение разделов и кульминаций и т. п. Фактура же, детали гармонизации, фигурация и другие частности могли быть при этом варьированы. Можно напомнить в этой связи вообще об особенностях композиторского исполнения собственной музыки: композиторы, являвшиеся и крупными вир- туозами-импровизаторами, обычно весьма вольно обращаются с фактурой при исполнении своих пьес (см. данные об этом в: 48). Мало того, в процессе исполнения могли создаваться и версии сочинения, получавшие впоследствии самостоятельную жизнь (три редакции листовских этюдов, варианты шопеновских ноктюрнов и вальсов, варианты рахманиновской «Мелодии», скрябинского этюда № 12 ор. 8 и т. п.). Для Бетховена, несомненно с легкостью создававшего «слышащими руками» любую фактуру, вряд ли представляла ценность возможность точнейшего фактурного повтора импровизируемой пьесы: его творческая энергия (и сознание!) в момент импровизации была направлена на более важные цели.

Во всяком случае можно с уверенностью утверждать, что его умение повторить импровизацию было связано не только с необыкновенной яркостью и отчетливостью внутреннего слышания, но и со способностью легко вербализовать свои слуховые представления.

О том же говорит и его манера сочинять музыку без инструмента, и его привычка записывать течение музыки словесно, о чем сохранились документальные данные. И. К. Б. фон Брауенталь в воспоминаниях о Бетховене сообщает о своем разговоре с Шубертом в кафе, в котором в это самое время сидел и Бетховен: «Временами он [Бетховен] вынимал из нагрудного кармана вторую толстую тетрадь и писал с полуприкрытыми глазами. „Что он пишет там?“ — спросил я однажды вечером моего соседа (Шуберта.— С. М.)... „Он сочиняет!“ — был его ответ.— „Однако он пишет слова, а не ноты!“ —- „Это его манера: он отмечает обычно словами развитие идей той или иной пьесы, присоединяя к этому несколько нот“» (123, 357—358)29. О способности легко вербализовать слуховые представления говорит и интроспективное бетховен- ское описание работы собственной фантазии, сделанное им в беседе со Шлоссером. «Вы спросите меня, откуда я беру свои идеи?

Этого я не в состоянии сказать Вам достоверно. [...] Я улавливаю их на лоне природы, в лесу, на прогулке, в тишине ночи, ранним утром, возбужденный настроениями, которые у поэта выражаются словами, а у меня превращаются в звуки, звучат, шумят, бушуют, пока не станут передо мною в виде нот» (82, 24—25). Бетховен здесь описал две стадии формирования слуховых представлений в процессе творчества. Первая — это звучания, которые движутся и развиваются, но еще не стали нотами, т. е. еще не осмыслены вербально; такие слуховые представления могли бы служить и антиципирующими представлениями во время импровизации, однако сами по себе они вряд ли были бы достаточны для того, чтобы повторить импровизацию.